О чем говорила Хадиша-апай

Размышлизмы:

                               О чем говорила Хадиша-апай

Этот материал я писал – подумать только (!) – в 1984 году. Накануне юбилея Шакена Айманова. Ему должно было исполниться 70 лет и я отправился в гости к легенде казахского искусства, вечной партнерше Шакена по театральной сцене Хадише Букеевой.

Позже включил его в свою книжку “Мелочи жизни”. Теперь вот решил опубликовать его вновь. Почему?

Ну, во-первых, не все сейчас читают книжки. А во-вторых, мне думается, что мы не имеем права забывать таких людей – носителей генетического кода нашего народа, подлинных Мастеров, посвятивших свои жизни храму Мельпомены. Люди постарше может быть еще помнят великую и неповторимую Хадишу Букееву, а вот молодежь вряд ли. А это неправильно. Вот на таких людях держалась наша культура, на таких людях заработала она свой авторитет и признание. Так что рекомендую почитать или послушать. Полезно.

18 февраля 1984 года я сидел у Хадишы-апай Букеевой дома на Коммунистическом-Виноградова и мы пили чай. Мы вспоминали Шакена (авт: Шакен Айманов, народный артист СССР, режиссер). Вернее, вспоминала она, а я лишь записывал.

…Я до сих пор слышу ее голос. Неторопливый, неспешный. Помню сильный низковатый тембр. Помню, Хадиша-апа рассказывала о Шакене, улыбалась и смотрела куда-то в сторону, чуть прикрыв глаза. Так смотрят в прошлое. А я смотрел на нее и думал – ТАКИХ больше не будет. И оказался, к сожалению, прав. Они все ушли. (Хадиша-апай ушла в 2011-ом). Их тихие шаги растворились в стылом воздухе нашего бестолкового времени. Остались только воспоминания. И это – справедливо. Потому что такие воспоминания способны согреть даже на расстоянии.

Хадиша Букеева рассказывает:

— …Если вспоминать о Шакене – это значит говорить о нашем времени. О нашем поколении. Я не могу представить Шакена без Калибека Куанышбаева, без Шолпан Жандарбековой, без Мухтара Ауэзова, без Габита Мусрепова…Шакен всегда был в кругу друзей, в центре любой компании.

Понимаешь, айналайын, вот есть понятия “талантливый художник”, «талантливый актер», «талантливый певец». Реже говорят – «талантливый человек». Еще реже, когда дар актера сочетается с необыкновенным даром человеческого обаяния. Трудно талантливо сыграть, еще труднее талантливо прожить. Теперь, когда прошло столько времени, я могу сказать, что Шакен был не просто большим Художником. Он был, прежде всего, талантливым Человеком.

Я вспоминаю наши гастроли…

Хотя, это громко сказано: «Гастроли!». Нынешним покажется смешным. А теперь представь: по степи движется странный караван. Лошади, телеги с реквизитом и декорациями, персональный верблюд Калеке ( авт. — Калибек Куанышбаев, Народный артист СССР, один из основателей казахского профессионального театра) с колокольчиком на шее, следом за ним Шакен верхом на ослике, ну и все остальные – кто на ком…

Лето кончилось, но жара еще держится.

Утро в пути, день в пути, ночью останавливаемся где получится, хорошо, если у водоема, и разбиваем лагерь: ставим палатки, разжигаем костры, готовим ужин в казанах. И так – месяцами. Вот так гастролировал наш театр по стране.

Карты нет, компаса нет, да и ориентиров особых тоже. Двигались, можно сказать, по интуиции. Ездили по аулам и отгонам. Ждали и радовались лаю собак. Если они поднимали шум, значит и люди рядом.

Вот, помню, набрели мы так на один аул. А дело уже к ночи. Но люди собрались сразу: ну а как же, это ж для них такое событие – артисты с Алма-Аты приехали!

Хорошо, если есть клуб в поселке или дом культуры. Там хоть сцена или занавес. Спрашиваем: есть ли большое пустующее помещение.

— Есть, — говорят и ведут нас … в конюшню. – Вот, большое и пустующее.

Ну ладно. Нам не привыкать. 

Натаскали лавок для зрителей. Расставили декорации. Вместо осветительных приборов повесили керосиновые лампы. Их тут же облепила мошкара. Короче, рампа как бы подразумевается.

Зато какой аншлаг!

Публика набилась «в театр» под самую завязку. Свободных мест нет, сидят друг у друга на коленках. Жарко, дышать нечем. Ну и возникает вопрос: что играть? Хотя, чего тут думать? В такой ситуации может выручить только классика. И что может быть лучше Шекспира в далеком казахском ауле? Итак, «Укрощение строптивой»!

Сцены нет, занавеса нет, поэтому приходилось работать следующим образом.

Как только заканчиваешь свою сцену, отходишь в сторонку. В тенек. На свет выходят другие. И так по очереди.

Приближалась сцена Катарины и Петруччо. А мне плохо. Задыхаюсь. Позвала Шакена.

— Хоть бы немного воздуха, а то боюсь, не вытяну сцену.

Он все понял и тут же выставил окно. Подсадил меня на подоконник и помог спуститься на землю. А у меня от слабости ноги подкашиваются. Вот-вот упаду. Но, слава богу, слегка отдышалась и полезла обратно.

Сцену мы довели до конца без срывов. Зрители остались довольны…

Потом пока все наговорились и нахлопались, пока собрали инвентарь, пока все сложили и упаковали, забрезжил рассвет. Поспать так и не удалось. И тут Шакен говорит:

— Эх-х, опять придется спать в седле. Пойдемте лучше, погуляем.

И мы пошли в степь: Баптиста (Калибек), Петруччо (Шакен) и я – Катарина. Даже грим смывать не стали, так и пошли в сценических костюмах.

А в степи тишина. Даже жаворонки еще не проснулись. И тут Петруччо мечтательно вдруг говорит:

— Вот накоплю со временем денег, куплю дом, каждое утро буду сажать кедры и яблони. И вас в гости позову.

— Какой еще дом?! — хмыкает Баптиста. — Ты хотя бы себе пиджак купи для начала, и прикрой им свою худобу.

— Ничего, — смеется Петруччо, — придет еще время и все устроится.

Потом нас, артистов, провожают всем аулом. Старики со старушками, молодухи с грудничками, аульная детвора, и те же присмиревшие шавки с дворнягами. И долго потом еще стоят так толпой на окраине, машут руками вслед и долго еще бренчит колокольчик на шее лохматого верблюда Калеке…

И снова – дорога, аулы, крохотные неказистые селения… И везде: какое-нибудь пустующее помещение, скорая импровизированная сцена, спектакль из классического репертуара и радостные зрители.

Как давно это было…

А еще помню…

У кого-то из Серкебаевых был день рождения. Вначале долго плясали у них в каморке четыре на четыре. Помню еще, огромный шифоньер на трех ножках раз за разом валился на танцующих.

К трем ночи Шакен потащил всех в сторону аэропортовских озер – купаться. Там уже начал подтрунивать над Калеке.

— Видишь – трамплин? Вот если спрыгнешь с него, куплю тебе коробку конфет.

А Калеке тоже не дурак. Он посмотрел на этот самый трамплин, смерил взглядом, высоченный такой, и говорит:

— Давай лучше так. Ты прыгай сам, и я куплю тебе десять коробок.

— Ага! — взвился Шакен. — Все слышали?! Товарищ Куанышбаев обещал мне десять коробок!

И полез. На самую верхотуру. Мы стоим внизу, смотрим и даже отсюда нам страшно. А он там, в своих трусах семейных по колено. Ножки тоненькие и весь он такой жалкий. Как подстреленный воробышек. Смех да и только.

Калеке снизу орет:

— Эй, орел! Ты же плавать не умеешь! Может не нужно, а-то потом отвечать за тебя!

— Ничего! — кричит Шакен сверху. — За десять коробок я из принципа не утону!

И – прыгнул. Смешно еще так ногами дрыгнул, пока в воду летел.  Ухохотались все.

Вылез, зуб на зуб не попадает. Но – счастливый: конфеты выиграл.

Я спрашиваю:

— Ты что, правда плавать не умеешь?

— Откуда?! — отвечает. — Я и моря-то никогда не видел! Максимально сухопутный казакбай!

Естественно, наутро он простудился и слег. Калеке сам бегал потом за лекарствами, варил бульоны и отпаивал чаем с вареньем. Лечил. А конфеты эти злополучные они детям роздали…

Так и жили.

Актер – он ведь всю жизнь играет чужие жизни, и в каждой из них пытается проявить чуточку себя. Шакен прожил свыше ста ролей в театре и кино, но та, которую люди запомнили – это роль Человека. Он и сейчас продолжает играть свою роль. Его присутствие так осязаемо и зримо, что мне порой становится стыдно за любое проявление косности и грязи в человеческих отношениях. Ничего не поделаешь, время поменялось. А с ним и люди.

Знаешь, иногда мне кажется, что я стала старой каргой. Ворчу. Многое мне перестало нравиться. Невольно сравниваешь: мы жили не так и мы жили другим. Мысли у нас были не такие, как у нынешних. И мечтали мы о другом. Конечно, нам не довелось увидеть многое из того, что стало доступным нынче. Что мы видели? Голод, войну, сиротство, разруху… Но все равно, не хлебом единым, как говорится. Не только о брюхе мы думали. Не умели мы копить и прятать. Все, что было в доме, все было на столе.

Недавно один известный поэт сказал, что Шакен Айманов не был завистливым. Я бы так не стала говорить. Он умел завидовать. Но, по-доброму. Людям вообще свойственна зависть. Правда, у кого-то она белая, у кого-то – черная. Зависть для Шакена была мотором. Импульсом. Он завидовал умным, начитанным, образованным. Он завидовал даже по мелочам. Как-то я пришла к нему и обронила несколько фраз на английском.

— Ого?! — удивился он. — Как красиво! А что ты сказала?

— Да ты не поймешь, — засмеялась я беззлобно.

Чуть позже он обратился ко мне на чистом французском, да еще и с таким фирменным прононсом.

— Ой, что это ты такое сказал? — удивилась я.

— Да ты не поймешь, — засмеялся он.

Если говорить о Шакене, это значит говорить – о внутренней заряженности на творчество. Он всегда и во всем был свободен. Но это не пустая свобода, она заключала в себе высокую ответственность. Свободу он понимал не как вседозволенность. Он мечтал о создании казахского народного театра, в котором бы просвещался народ. Мечтал о создании национального кинематографа. Поэтому в 1953 году он ушел в кино. Позже я снялась у него в картине «Райхан». Потом и  в других фильмах. Но театр он не забывал. Приходил. Приходил как праздник. Когда он был на сцене, не только зрители, но и сами актеры не уходили покурить или побалагурить в сторонке. Они теснились за кулисами и смотрели, что вытворяет на сцене Шакен. Ну и народ тогда, конечно, ходил в театр! Билетов не достать…

На кино он смотрел как на общественную кафедру, с которой учат человека быть требовательнее к себе.

Что еще я помню о Шакене?

Я не помню, чтобы Шакен грубил. Он любил повторять: «Вежливость украшает человека». Впрочем, с мужчинами иногда позволял себе резкости. А если хотел наказать, то наказывал шуткой. Язык у него был еще тот. Скажет как отрежет. Но всегда, после тяжелого разговора, тянул  к себе, чай попить, в шахматы поиграть.

Если вспоминать Шакена, значит, говорить о доброте. Он умел впитывать в себя добро, сам был его носителем и щедро делился с близкими и знакомыми. И доброту его люди ощущали буквально физически. Аура у него была такая. Теплая. Поэтому люди ходили на его спектакли. По десять, двадцать, сорок раз ходили. Почему? Потому что никогда не было повтора. Всегда была новизна, импровизация. И, главное, в зал излучалась энергия добра. А это – редкость.

Я бы тоже хотела оставить людям кусочек своего тепла, если во мне есть хоть чуточку таланта, как у Человека-Шакена. И сиди сейчас с нами рядом Шакен, я уверена, он бы меня поддержал.

И мечты он своей достиг: и дом построил, и сад посадил, и были мы у него в гостях и, кажется, остались там навсегда».

Так рассказывала Хадиша-апай, вспоминая Шакена.

Сколько они создали вместе на театральной сцене?! «Отелло», «Глубокие корни», «Дружба и любовь», «Каракипчак Кобланды», «Укрощение строптивой»…

Я помню этот разговор, как вчера. Помню, как мы сидели

на кухне.  Хадиша-апай перебирала старые фотографии…

-Вот мы в «Отелло». А вот это «Глубокие корни», видишь, какой он грозный, здесь он играет Бретто…

За окном кружит снег. Тикают часы. Тикают как десять, двадцать, сто лет назад…Хадиша-апай вспоминает о Шакене, о своем поколении и заставляет снова задуматься: как все-таки несправедливо, что мы, в погоне за какими-то призрачными вещами забываем, о чем нам говорили наши старики, о чем они мечтали, от чего хотели уберечь. Они говорили нам об этом иносказательно, тонко и очень корректно. Они рассчитывали, что мы поймем их интонацию и постараемся жить так, чтобы им не было за нас стыдно…

Это я сейчас понимаю, что, говоря о Шакене, Хадиша-апай говорила о памяти, о традициях, о святости, о добродетели, о милосердии, о любви. Это она еще тогда говорила. А до меня это стало доходить сравнительно недавно.